Знакомьтесь — я. Послесловие

Я сидел на диване, обложенный подушками с головы до ног.

— Не думал, что их аж 8 получится.

Доктор пожал плечами, мол, всяко бывает. Время сеанса подходило к концу.

— Ты же понимаешь, что это просто инструмент, а не панацея ото всех бед?

— Конечно, понимаю, — отмахнулся я.

Я смотрел перед собой, приставив большой палец к верхней губе — делаю так, когда думаю.

— Отдавать кому‑то приоритет ведь будет неправильно? — возник у меня вопрос.

— А что такое «правильно»? — последовал ответ.

Я улыбнулся — и правда, а как будет «правильно»?

Работы предстояло ещё очень много.

Знакомьтесь — я. Часть 4

Сердце билось чересчур сильно, ладони потели, колени дрожали, но голос — логик старался все силы тратить на то, чтобы его голос не дрожал. Слишком важный был момент. Слишком важное происходило в этой комнате сейчас, чтобы дать своему голосу даже возможность дрогнуть.

За окном уже полностью стемнело. Свет в комнате был тусклым и бледным, отчего каждая морщинка на лицах присутствовавших, казалось, была выведена чернилами. Логик видел всё, что происходило на лицах каждого из них. Он незаметно посмотрел в зеркало, чтобы убедиться, что всё ещё держит маску беспристрастия.

— Я понимаю, что вам страшно экспериментировать. Я понимаю, что признавать своё несовершенство в ваших лагерях очень больно. Я понимаю, что менять привычные шаблоны — не похоже ни на что, что мы делали раньше. Но если есть шанс, что это поможет изменить наше состояние, сделать его в среднем лучше, то мы просто обязаны это попробовать.

Он подошёл к пофигисту и положил ему руку на плечо.

— Расскажи, пожалуйста, что тебя больше всего расстраивает? — спросил логик мягко.

— Ничего, — пожал плечами пофигист.

Комната буквально трещала от напряжения. Казалось, никто не верил в то, что услышал.

— В смысле? — воскликнул романтик.

— Вот‑вот, — прищурив взгляд поддакивал циник.

— Я тоже не понимаю, — присоединился меланхолик.

Пофигист спрыгнул с подоконника, пожал плечами и продолжил:

— Да я как‑то и сам не знаю, как так можно. Просто меня не особо задевает, когда что‑то идёт не так, — он начал оглядывать каждого по кругу. — Мне всё равно, если на меня не обращают внимания другие люди; если задача не решается; если что‑то не совершенно или не идеально; если не ладятся отношения с кем‑то; если у чего‑то нет решения вообще. Мне просто от этого никак. Я не знаю, как это работает; оно просто работает.

Он посмотрел на потолок, поджал губы, а потом продолжил:

— Меня просто забавит, что моё отношение позволяет мне махнуть рукой на всё. Ну окей, если мы в чём‑то виноваты, можно что‑то с этим сделать? Да — хорошо, делаем; нет — ну что ж теперь.

Глаза перфекциониста и меланхолика расширились; циник ухмыльнулся.

— Или вот кто‑то сказал, что мы ничего не стоим. Его мнение важно для нас? Да — ну примем к сведению; нет — ну и шут с ним. Что тут такого‑то? Есть кто‑то лучше нас? Ну и бога ради, что мне‑то с того?

В комнате всё ещё царило непонимание. Никто не осознавал, как это возможно, как это существует.

— Конечно, я не могу появляться постоянно. Для меня все события — одинаково никакие. Это вряд ли будет продуктивно, если я буду решать, что важно, а что нет. Это, как говорит логик, не моя задача. Честно говоря, я не особо знаю, в чём моя задача, но меня и это как‑то не особо парит на самом деле.

Он уселся на полу посреди комнаты и замолчал. Внимание каждого было приковано к нему, а он молчал. Смотрел в окно и молчал. Это длилось долго, никто не осмеливался нарушить тишину. Даже цинику было неловко начать говорить. Он чувствовал, что в этом что‑то есть. Ему была близка философия пофигиста, но…

Логик закрыл форточку, чтобы не дуло по полу. На самом деле он просто хотел перевести дух и скрыть лицо, дать себе возможность на секунду улыбнуться. План работал. Когда он повернулся, на его лице снова была маска беспристрастия.

— Как это вижу я: философия пофигиста нас не раз выручала.

Все переглянулись и согласились. Да, это было действительно так.

— Но проблема в том, что он появляется лишь, когда каждый из нас потерпел неудачу. Я не знаю, почему так происходит. Никто из нас этого не знает. Но если мы в курсе об этой проблеме, то мы можем попробовать её исправить.

Напряжение в комнате спадало, дышать становилось проще. Возможно, так было потому, что комнату проветрили, а возможно, по какой‑то другой причине. Отрицать нельзя было одного — ладони логика перестали потеть, колени больше не дрожали.

— Я не могу вам гарантировать, что решение поможет. Возможно, оно не сработает. Возможно, нам придётся собраться ещё раз всем вместе. Возможно, станет только хуже. Я не знаю, — он внимательно следил за реакцией каждого; никто не отводил взгляд, никто не ухмылялся; все слушали. — Но я готов предложить возможный вариант решения.

Он снова вышел в центр комнаты, поправил очки и продолжил:

— Возможно, нам следует немного изменить схему наших взаимодействий. Сейчас, как я уже говорил, мы эффективно взаимодействуем с людьми из собственного лагеря, но плохо взаимодействуем с людьми из других лагерей. Под «плохо» я имею в виду — редко, без отдачи, не вдаваясь в точку зрения собеседника и стараясь как можно быстрее начать говорить самим.

Он смотрел на пофигиста, который всё ещё сидел на полу и смотрел на него, но как‑то отрешённо. Как будто всё, что происходило здесь, имело не большее значение, чем решение, с чем сделать бутерброд на завтрак.

— Я хочу попросить каждого из вас, чтобы когда вы почувствуете себя озадаченными, вы не решали проблему привычными для вас методами. Попробуйте прийти к кому‑то ещё. К человеку, к которому до этого вы не ходили. Попробуйте выслушать его точку зрения. Попробуйте придать ей такое же значение, как вы придаёте точке зрения тех, к кому вы ходите за помощью обычно.

Теперь он говорил свободно и легко. Самое сложное осталось позади.

— Романтик, меланхолик и перфекционист, попробуйте спросить пофигиста или исследователя, что они думают о ситуации. Исследователь, попробуй понять циника и оценить, действительно ли решение может сработать, хватает ли ресурсов, возможно ли его претворить в жизнь. Меланхолик, старайся не закапываться в себе, почаще говори с пофигистом и исследователем. Нарцисс, не забывай о романтике и пофигисте. Перфекционист, обсуждай проблемы с исследователем и циником.

Сейчас логик чувствовал себя достаточно уверенно, чтобы наконец произнести:

— И, разумеется, я буду рад помочь каждому, кто придёт обсудить ситуацию со мной. Поймите, что мнение каждого из нас одинаково важно. Мы все появились не спроста. У каждого есть потребности и цели, но мы не сможем добиться этих целей, если не будем работать сообща.

Напряжение пропало окончательно.

— И именно поэтому — я вам и предлагаю работать сообща.

Он больше не смотрел на них, он смотрел на свет от лампы. Его план действительно работал; он закончил говорить.

Он закончил говорить, а они молчали. Но это молчание не было пустым, просто слова им пока что были больше не нужны.

Они молчали; и молчание длилось вечность.

Знакомьтесь — я. Часть 3

— Расскажи, пожалуйста, почему тебе не нравится идея экспериментов, — обратился логик к перфекционисту.

— Потому что это приводит к ошибкам, неправильным решениям, всё всегда идёт не по плану.

— А потом… — не выдержал меланхолик. — Потом… Потом нам надо отвечать за эти ошибки.

Происходило что‑то важное. Но логик не мог понять, что именно.

— У меня два вопроса. Первый к тебе, — он обратился к перфекционисту, — включают ли твои планы пункт «собрать обратную связь»?

— Ну, да, конечно.

— Но этот пункт не подразумевает отрицательную обратную связь, верно?

— Конечно, откуда ей взяться, если всё должно быть сделано идеально?

Логик кивнул.

— Второй вопрос к тебе, — указал на меланхолика, — почему ответственность так тебя страшит?

— Она меня не страшит…

 «Потом нам надо отвечать за эти ошибки». Почему тебе не нравится идея отвечать за ошибки?

— Мы слабые… — очень тихо ответил меланхолик. — Мы слабые, мы не умеем нести ответственность. У нас никогда это не получалось. И никогда не получится.

— Хорошо, давай мы определимся с тем, что такое ответственность?

— Ну, это когда что‑то идёт не так, как хотелось, и нас считают виноватыми…

— Мне кажется, это называется вина, — поднял бровь логик. — А что такое ответственность?

Романтик поднял голову и очень неуверенным голосом ответил:

— Уговор?

— Разверни?

— Ну, ответственность появляется, когда кто‑то с кем‑то о чём‑то условился, но не выполнил этих условий.

— Хорошо, когда именно человек отвечает за конкретную ошибку? — логик обратился к меланхолику; он хотел, чтобы именно тот ответил на этот вопрос.

Вопрос остался не отвеченным. Логик обратился к исследователю и попросил его вспомнить, читал ли он об этом что‑нибудь.

— Да, читал. Это называется эффектом эгоцентричности. Людям свойственно считать себя центром вселенной, по факту они и являются центром вселенной — своей вселенной. Проблема только в том, что они не являются центром вселенных других людей. Не каждая ошибка происходит по вине конкретного человека, но винить во всём себя — всегда очень удобно. Я пока не особо понял, что это даёт в нашем случае, но меланхолик очень часто получает подобную обратную связь — это я заметил.

Было видно, что хоть исследователя и не принимали до сих пор всерьёз, эти слова как‑то подействовали.

— Это не значит, — продолжил логик, — что нет таких понятий, как вина и ответственность. Я лишь говорю, что не за всё мы несём ответственность, и не всегда мы виноваты в ошибках полностью.

— Но как я пойму, за что мы виноваты, а за что нет? — меланхолик был сбит с толку.

— У меня скорее другой вопрос, — произнёс логик, — зачем тебе это знать?

Повисло молчание. Каждый в комнате знал ответ, но никто не решался его произнести.

— Чтобы разрешить себе самобичевание? — логик продолжал давить.

— Я… я не…

— Но зачем тебе измываться над собой? Почему тебе это важно?

— Просто, я… Я не знаю, как иначе!

Логик отвёл голову и развернулся. Он прошёл в центр комнаты, делая глубокий вдох. План работал, но ему было трудно вести этот разговор. Казалось, что одно неловкое действие и башня развалится. Он собрался с мыслями и выдал:

— Как это вижу я: меланхолику важно находить нашу вину во всём подряд, чтобы разрешить себе самобичевание. К сожалению, это — для нас самый доступный механизм работы с ответственностью, стыдом и виной. Во‑первых, потому что мы очень плохо отличаем одно от другого. Во‑вторых, потому что этот механизм у нас единственный.

Он старался сохранять беспристрастное лицо, это было нелегко.

— У нас нет других механизмов работы с ответственностью и виной, потому что у нас нарушена коммуникация. Любая отрицательная обратная связь от мира попадает напрямую к меланхолику, перфекционисту и цинику. Они решают, как к ней относиться. И к сожалению так случается, что чаще всего решение принимает меланхолик. Мы думаем, что ситуация — безвыходная, всё плохо и решить эту проблему невозможно.

Горло пересохло. Он сделал паузу, почесал нос и продолжил:

— И получается, что отрицательная обратная связь проходит мимо одного из трёх лагерей. Эта обратная связь становится проблемой вселенского масштаба, потому что мы не воспринимаем её как задачу. У задач — есть решения.

Исследователь подался вперёд, пофигист повернул голову в сторону логика.

— Исследователь и я можем помочь изменить отношение к проблемам. Мы умеем превращать их в задачи, чтобы потом искать решения. Пока что я не понимаю, почему от нас скрывают отрицательную обратную связь, но у меня есть предположение.

Говорить становилось всё сложнее, пульс участился, голос угрожал задрожать, логик сделал выдох.

— Мне кажется, что проблема вот в чём. Представим, что мы имеем доступ к отрицательной обратной связи и можем превращать проблемы в задачи. Что будет, если случается что‑то плохое? — он смотрел прямо перед собой, но казалось, что взгляд расфокусирован. — Мы с исследователем представляем проблему, как задачу, исследователь придумывает несколько возможных решений. Что дальше?

Логик закрыл глаза.

— А дальше, ребята, надо работать. Перфекционисту — надо признать и принять, что не всё прошло идеально; меланхолику — что самобичевание не решает эту проблему; им обоим — что надо прилагать усилия и расти. Но для этого, нарцисс и перфекионист, вам нужно признать, что расти есть куда, что ситуация показывает, в чём мы не так хороши, как думали, что есть что развивать.

Логик открыл глаза.

— Та же история и с тобой, романтик. Когда случается что‑то неприятное, ты идёшь напрямую к меланхолику или даже цинику, чтобы получить от них поддержку. Снять ответственность с себя, передать её им, ведь тебе кажется, что они умеют с ней работать. Я тебя не виню, разбираться с ответственностью — не твоя задача, но как оказалось, это и не задача циника или меланхолика.

Он не ожидал этого, но каждый внимательно смотрел на него. Они ждали, что будет дальше, они были заинтересованы.

— Как нам видно из прошлого опыта, наше самочувствие ухудшается, когда ответственностью занимаются меланхолик, перфекционист и циник. Но отдать это нам с исследователем им страшно. И я это понимаю, — он посмотрел на них. — Но если мы хотим, чтобы нам становилось проще переносить такие ситуации, нам надо допустить возможность, что есть и другие варианты работы с ответственностью и виной.

— Отдать их вам? — смотря в окно перебил циник.

— Да. Отдать часть обратной связи нам.

Пульс логика всё ещё был очень высоким. Но план, кажется, действительно работал.

Знакомьтесь — я. Часть 2

В комнате пахло напряжением. Они смотрели друг на друга. Логик чувствовал что‑то противоречивое. Он хотел докопаться до корня проблемы, но сейчас ему начинало казаться, что это было плохой идеей.

«Воу‑воу, сейчас — самое неподходящее время, чтобы отдавать руководство меланхолику; выдохни, продолжай, » — закрыв глаза рассуждал логик.

Тишину нарушил перфекционист:

— Я всего лишь имел в виду, что всегда есть, куда расти, и я уверен, что мы можем лучше, если постараемся… — виновато произнёс он.

— Просто, это всегда звучит, как упрёк, — пожал плечами нарцисс, — а я ведь даже не тот, кто всего этого добился, я не в силах сделать лучше — я всего лишь рассказываю о наших достижениях.

— Вот то‑то и оно! — с едким безразличием встрял циник. — Сам ты ничего не сделал, но хвастаешься направо и налево. А иногда ещё и мягко говоря приукрашиваешь.

— Я просто делаю то, что у меня получается лучше всего! — возразил нарцисс. — А что ты предлагаешь, чтобы ты рассказывал о нас другим людям?

— А почему бы и нет?

— И что ты расскажешь? Что ничто не имеет смысла, что всё, что мы делали всё равно исчезнет, и сами мы тоже?

— Эм… ну… но разве это не так?

— Но разве это важно?

— Да, блин, кому не пофиг на то, что мы сделали?

Вопрос остался висеть в воздухе. Романтик сидел, открыв рот, но ничего не сказал. Исследователь следил за ними с интересом, вглядываясь в лица каждого из споривших. Меланхолик продолжил разговор:

— Если честно, нарцисс часто мне об этом рассказывает. И я вижу, что ему это действительно неприятно.

Нарцисс кивнул ему в знак благодарности. Логик спросил:

— А что тебе помогает делать то, что ты делаешь?

— Я чувствую, что мне гораздо проще рассказывать о достижениях, когда перфекционист говорит, что всё действительно было сделано хорошо. У меня появляется что‑то, на что я могу сослаться…

— А что ты имел в виду под моей цензурой?

— Когда я начинаю рассказывать о наших достижениях, ты фильтруешь мои слова, каждое чёртово слово…

— Как ты думаешь, почему я это делаю? — он подался чуть вперёд, хотя понимал, что давление сейчас не лучшая стратегия.

— Я не знаю.

Логик молчал. Время играло ему на руку, сейчас он мог себе позволить диктовать правила.

— Ну… Может быть, потому что меня иногда заносит, и я действительно приукрашиваю, — опустив голову ответил нарцисс.

— Ха! А я ведь… — начал циник.

— Это не значит, что его слова и действия не имеют значения! — отрезал логик. — Это значит, что ему не хватает уверенности, что достижения действительно значимы сами по себе, без приукрашиваний.

Логик развернулся, заложил руки за спину и начал медленно обходить комнату по периметру. Он смотрел себе под ноги, чтобы не оказывать давления на собеседников и в то же время не сбиться с мысли самому.

— Как это вижу я: нарциссу важно рассказать о нас другим людям, это его потребность, это наша потребность. Он старается достичь этой потребности через рассказы о достижениях, потому что достижения могут вызывать восхищение. Но рассказывать с упоением о достижениях, которые не кажутся значимыми или интересными — трудно. Приходится выкручиваться и додумывать. Но как вы думаете, — он остановился в центре комнаты, поднял голову и медленно оглядел каждого вокруг, — что именно делает наши достижения менее значимыми?

Исследователь был готов ответить, но логик проигнорировал его. Нужно было, чтобы осознание пришло к кому‑то из другого лагеря, вес такого осознания будет больше. Конечно, это опасно — исследователь мог потерять интерес в разговоре и выключиться из него, но это был оправданный риск. Логик знал, что разбудить интерес исследователя достаточно просто.

Меланхолик медленно выдохнул, поджал губы и предположил:

— Чем чаще нарциссу говорят, что достижения ничего не стоят, тем больше он в это верит, верно? — он всё ещё смотрел на пол. — Цинику и перфекционисту бы пыл усмирить…

— Давайте пока что просто обозначим проблему, — логик мягко уводил разговор от скандала. — Действительно, обратная связь, которую получает от нас нарцисс, в основном отрицательная. И если внимательно присмотреться, то из положительного он видит только обратную связь от других людей и от перфекциониста. Последняя по его словам очень редка.

Кажется, на лице циника появилась заинтересованность, исследователь с улыбкой откинулся на диване.

— Это — первая проблема, которую мы нашли, — подытожил логик.

За окном начало темнеть. Разговор обещал быть долгим. Логик включил свет в комнате и попросил пофигиста приоткрыть форточку, тот пожал плечами и выполнил просьбу. Слабый поток свежего воздуха слегка разбавил напряжение.

— Теперь, — он повернулся к исследователю, — расскажи, пожалуйста, ты, что тебя больше всего расстраивает?

— Здесь всё просто, — ответил тот, — я всё записал.

Он достал блокнот из сумки, открыл его на странице с закладкой:

— Меня расстраивает, что никому нет дела до моего подхода к решению задач, — он обращался теперь ко всем в комнате сразу. — Вот, например, у романтика есть проблемы, о которых он говорил ранее. У меня есть несколько возможных решений, которые можно проверить. Я пробую рассказать о них, но ни романтик, ни кто‑либо ещё, кроме логика, не воспринимает их всерьёз.

На лице циника появилась усмешка. На лице меланхолика — разочарование.

— Мне было интересно разобраться, почему, — тихо продолжал исследователь. — По одной из версий, мои решения не воспринимают всерьёз из‑за мгновенной критики циника. Причём, критикой это назвать трудно — это скорее просто слепое обесценивание возможных решений.

— Да потому что ты предлагаешь постоянно какую‑то дичь, — отозвался циник. — Начитался всяких книжек и пытаешься всё это в жизнь протащить. Очнись! Жизнь — это не книжка, где всё просто и понятно.

— Вот именно об этом я и говорю, — опустил голову исследователь; затем, обращаясь ко всем, — Я не говорю, что всё, что я предлагаю, сработает. Но я не понимаю, почему вы не хотите даже попробовать эти решения. Неужели вам не интересно, к чему могут приводить разные действия, неужели вам неинтересно экспериментировать?

— Нет! — вскрикнули меланхолик и перфекционист.

Теперь все смотрели на них. В лице исследователя читалось усталое «Но почему?».

— Вот мы нашли и вторую проблему, — подытожил логик.

Знакомьтесь — я. Часть 1

— Так, ладно. Я вас всех собрал здесь, потому что вижу, что у нас есть проблема.

Он взъерошил копну волос на голове и медленно оглядел всех, кто был в комнате. Кто‑то из присутствовавших внимательно смотрел на него, кто‑то отводил взгляд, кто‑то делал вид, что его в комнате не было. Он аккуратно поправил очки на носу, выдохнул и продолжил:

— У нас есть проблема в коммуникации. Каждый из нас появился не спроста, и у каждого есть свои цели и задачи. Я это понимаю.

В воздухе начинало пахнуть напряжённостью. Так было всегда перед тем, как он собирался сказать «но».

— Но никто не сможет добиться своих целей, пока мы не начнём работать сообща.

Со стороны послышались недовольные вздохи и бормотание. Он принял это к сведению, но старался не реагировать. Сейчас было важно обозначить задачу. Главное — показать проблему как можно более точно.

— Я вижу, где именно проседает коммуникация и хочу помочь нам её наладить. Но без помощи каждого из вас, этого сделать не получится.

Человек в пальто с высоким воротом у окна поднял левую бровь, безмолвно спрашивая: «ну давай, выкладывай, что там у тебя». Другой, раскинувшийся в большом кресле, закатил глаза.

— Если говорить конкретно, то мы разбились на три лагеря. Мы эффективно сотрудничаем с людьми из собственного лагеря, но не умеем работать с людьми из другого.

— Что ты имеешь в виду? — послышался звонкий голос молодого человека лет 17, сидевшего за столом в конце комнаты.

— Давай я объясню на примере?

Он оглядел комнату ещё раз. Кажется, никто не возражал. Вернулся взглядом к юноше и продолжил:

— Вспомни, пожалуйста, когда в последний раз ты разговаривал с ним? — он указал на человека в кресле, тот повернул голову в их сторону, подмигнул и закинул ногу на ногу.

— Ну… мы с ним говорили пару дней назад, он приходил обсудить кое‑что.

— Так. А когда и о чём ты последний раз говорил с ним? — он указал на мужчину, сидевшего на диване справа, тот задумался над вопросом сам.

— Хм… ну…

— Если я правильно помню, то это было месяца два назад, — послышался голос человека на диване. — Я ему рассказывал о книге, которую прочёл накануне. Ему не было особо интересно, поэтому я не стал настаивать.

Юноше стало не по себе от того, как о нём отозвались, но он не стал об этом говорить.

— Или ты, — палец указывал на второго человека за столом, тот сидел с понурым видом и подпирал голову рукой, смотря на пол, — я знаю, что вы с ним хорошие друзья — палец поменял направление, теперь он указывал на ещё одного человека на диване, который сидел, аккуратно сложив руки и держа осанку. — Но когда вы оба в последний раз говорили с ним? — и теперь палец указывал на последнего в комнате, который сидел на подоконнике в начале комнаты; у него был отрешённый вид, казалось, что ему не было дела до того, что происходило вокруг.

Эти вопросы немного перегибали и торопили разговор, но ничего. Таков был план.

— Просто чем реже вы общаетесь, тем хуже вы понимаете друг друга.

Он задумался, а понимал ли их сам…

Вот человек в пальто у окна: устал от мира, обижен на него даже; любит высокопарные и пафосные фразы, эдакий нуарный циник. Появляется, когда хочет что‑то обесценить, принизить, убедить себя, что оно неважно или несущественно. Он же появляется, когда злорадствует или хочет отомстить.

Юноша за столом: молодой и наивный романтик. Полностью отдаётся чувствам, не оглядываясь. Очень мягок, эмпатичен и раним. Эмоционально проживает любой опыт, связанный с другими людьми.

За столом рядом с ним человек, мысли которого занимает страх. Он преувеличивает проблемы, сгущает краски, ищет в прошлом опыте подтверждения своим страхам. Перманентная депрессия и боязнь — так можно было бы описать его состояние.

На диване справа — тот мужчина с выверенной осанкой и аккуратно сложенными руками — только на вид такой сдержанный. Это беспокойный перфекционист, пытается контролировать всё, что происходит вокруг; беспокоится, когда что‑то идёт не по плану; преувеличивает свою ответственность во всех делах и значимость каждого дела, даже несущественного.

Рядом с ним — мужчина средних лет. Им руководят интерес и любопытство, он исследователь. Он появляется, когда видит интересное занятие, книгу, задачу. Любит работать в потоке, искать закономерности, ставить эксперименты. Ему интересно всё подряд. Но как быстро его интерес появляется, так же быстро он может пропасть.

В большом кресле чуть поодаль — вальяжный молодой человек. Ему очень хочется привлечь как можно больше внимания к себе. Любит преподносить себя в более выгодном свете, иногда — даже приврать. Его называли нарциссом. И хотя в целом он доволен всем, его настроение портилось, когда внимание доставалось кому‑то ещё.

Отрешённый у второго окна — пофигист. Он не отрицает проблемы, а скорее не придаёт им значения; забивает на то, на что не может повлиять; смиряется с изменчивостью и несовершенствами мира. Но появляется в основном, как крайнее средство — когда все уже устали и сами появиться не могут.

«Что же до меня, » — подумал он, посмотрев в зеркало, — «я — логик. Я объединяю элементы в системы, а системы — декомпозирую на элементы; люблю схемы, аналогии и математику. Пробую добраться до корня проблемы и найти системное решение.»

— О каких лагерях ты говоришь? — спросил его перфекционист.

Логик ещё раз окинул взглядом комнату, сделал вдох и ответил:

— Я могу ошибаться, но мне кажется, что мы разделены на три группы: я, исследователь и пофигист — в одной, перфекционист и нарцисс — в другой, а романтик, меланхолик и циник — в третьей.

Комната пропиталась несогласием и отрицанием. Он немного подождал, поднял руку и продолжил:

— Давайте сделаем так: я спрошу у каждого из вас, чем вы недовольны, а вы об этом расскажете?

Он сложил руки за спиной, сделал пару шагов в сторону, обратился к перфекционисту и спросил:

— Скажи, пожалуйста, что тебя не устраивает или расстраивает больше всего?

— Ну… ммм… — неуверенно начал тот. — Я стараюсь прикладывать очень много сил, чтобы всё шло по плану и следить за всем. Но мне не дают достаточно времени и ресурсов, чтобы сделать всё, как надо…

Перфекционист бросил беглый взгляд в сторону циника, но тут же отвёл глаза.

— А почему тебе так важно, чтобы всё было под контролем и шло по плану? — спросил его логик.

— Ну как… — смутился тот, будто его спросили о какой‑то самоочевидной вещи. — Потому что ничего не получится, если не прилагать столько сил.

— Ну что за дичь? — послышалась насмешка циника. — Без тебя, да ничего не выйдет? Да что ты сделал‑то полезного?

— Он сделал гораздо больше, чем, например, ты, — с неожиданной твёрдостью и резкостью произнёс меланхолик, подняв взгляд.

— Да что ты? Например?

— Да если бы не он, мы бы все давно уже жили на улице и побирались.

Логик поднял руку; почему‑то это сработало, и в комнате стало тихо. Он обратился к меланхолику:

— Почему ты считаешь, что без перфекциониста мы бы оказались на улице? Что тебя больше всего расстраивает?

— Я… — он снова опустил взгляд и закрыл глаза, — да потому что… Потому что мы слабые и не умеем себя защищать. А расстраивает меня больше всего, что с этим поделать ничего нельзя. Вот просто тупо ничего нельзя…

— Позволь, я перебью? — поднял руку исследователь. — Я согласен с тем, что проблемы бывают всякие, но не согласен с тем, что с этим ничего нельзя поделать. Можно. Это же просто задача — кто‑то явно уже сталкивался с подобным, нам лишь надо найти этих людей и задать им правильные вопросы.

Логик перевёл взгляд на исследователя, но подумал, что пока рано заводить разговор с ним. Он обратился к цинику:

— А почему ты считаешь, что вклад перфекциониста ничего не значит? Что расстраивает больше всего тебя?

— Да ничей вклад ничего не значит. Вообще всё, что происходит, не имеет никакого значения. И вот это твоё… что ты сейчас пытаешься тут устроить… — оно тоже бесполезно и бессмысленно.

Циник поправил воротник, отошёл от окна и нахмурил брови, на лице появилось выражение задумчивости.

— А почему это бессмысленно? — продолжил логик.

— Потому что у этого нет смысла, — огрызнулся циник. — Зачем ты это делаешь? Что тебе это даёт? Посмотри вон на меланхолика, что — каждая его депрессия имеет смысл? А на романтика глянь? Что каждое отрицательное переживание тоже имело смысл? Какой?

— Да. Любое сильное переживание имеет смысл. И более того, любое сильное переживание — полезно.

— Да что ты знаешь о сильных переживаниях? — соскочил со своего места меланхолик. — У тебя хоть какие‑то эмоции есть? Ты хоть раз чувствовал что‑нибудь?

Меланхолик смотрел на романтика, перфекциониста и нарцисса. Ему было больно вспоминать, что они ему рассказывали. Он облизнул пересохшие губы и собрался что‑то начать говорить, но у него не было на это сил и он сел обратно за стол. Романтик подхватил разговор:

— Да, это действительно больно, — мягко начал он, — переживать плохие события, особенно если они связаны с людьми.

Логик перевёл взгляд на него, он всем видом показывал, что внимательно слушал.

— И меня больше всего расстраивает, что я постоянно забываю сверяться с реальностью, переживая эмоциональный опыт, ввязываюсь во всякие истории, которые потом… — он виновато посмотрел на меланхолика, будто извиняясь, — из‑за чего потом меньше доверяю другим людям и себе.

— Очень хорошо, что ты затронул эту тему, — кивнул головой логик. — Потому что это именно то, что я и пытаюсь до вас донести.

Романтик с недоумением посмотрел на него, циник закатил глаза, перфекционист повернул голову в его сторону. Логик продолжил, обращаясь к романтику:

— Вот ты говоришь, что забываешь сверяться с реальностью, переживая эмоциональный опыт, так? — он увидел кивок романтика и продолжил. — А как ты думаешь, кто бы мог тебе помочь в этом?

Молчание.

— Эм, ну… Ты, наверное? — послышался неуверенный голос.

— А ещё? — очень вкрадчиво логик, кажется, начал вытягивать правильную мысль.

Романтик окинул взглядом комнату, смотрел на каждого, но взгляд остановился на…

— Исследователь!.. Ну он же умеет искать там решения всякие, верно?..

Уголки рта логика сложились в едва заметную улыбку. Он кивнул.

— А может быть уже и обо мне поговорим, а? — вдруг раздался недовольный голос нарцисса; логик ждал этого.

— Что расстраивает больше всего тебя?

— Прямо сейчас меня расстраивает, что мы тратим время на какую‑то чушь, хотя могли бы заниматься чем‑нибудь интересным.

Логик сдержал желание съязвить, в конце концов план был именно в том, чтобы вывести всех на разговор.

— Я понимаю, извини нас, — выражение удивления появилось на лице каждого в комнате. — Но что тебя расстраивает в целом, в принципе?

— Я очень часто об этом думаю…

«Почему же я не удивлён?» — подумал логик. — «Так, стоп, не давай контроль цинику прямо сейчас! Мнение каждого — одинаково ценно, нам важно разобраться в проблемах. Слушай дальше.»

—…и обычно меня расстраивает, когда мне не уделяют достаточно внимания.

— А чьё внимание тебе так дорого? Кого‑то из нас?

— Нет, мне важно внимание других людей, — он виновато посмотрел на романтика, тот потупил взгляд.

— А почему тебе так важно мнение других людей?

Нарцисс опустил взгляд. За него начал говорить перфекционист:

— Потому что это наиболее подходящее подтверждение его догадкам, что он интересен.

— А больше у него ничего и нет, — подхватил меланхолик.

— Конечно нет. Он ж ничего из себя не представляет, — усмехаясь встрял циник. Логик выдохнул и выставил перед ним ладонь, тот усмехнулся ещё раз и отвернул взгляд в окно.

— Я бы хотел всё‑таки услышать это именно от тебя, — продолжил логик, смотря на нарцисса; он понимал, что это лесть и манипуляция, но раз уж пошла такая пляска.

— Ну если прям честно, то они, наверное, правы, — развёл руками нарцисс. — Просто мне иногда кажется, что меня нарочно ограничивают во времени и ресурсах, что на меня давят… — он бегло оглянул комнату; логик не успел заметить, на кого нарцисс обратил внимание в этот момент.

«Так, а сейчас нужно действовать очень аккуратно…»

— А почему ты считаешь, что тебе не хватает ресурсов или времени? Кто давит на тебя?

Логик осмотрелся.

— Не беспокойся; если хочешь, ты можешь сказать это только мне, мы можем выйти и поговорить отдельно.

— Нет‑нет, — прервал его нарцисс. — Я всё равно уже давно хотел об этом поговорить, так что… — он собрался с мыслями, — мне кажется, что на меня давят циник, перфекционист и ты.

Логик не дал лицу измениться. Он продолжал слушать.

— Когда я появляюсь и начинаю рассказывать о тех классных штуках, которые мы сделали, появляется циник и обесценивает их, говоря, что это ничего не стоит. Надо ли говорить, насколько сильно это каждый раз выводит меня из себя? Перфекционист ему при этом помогает, говоря, что всё можно было сделать идеально, и нечего радоваться посредственностям. Ну, а ты… — он потупил взгляд, логик отвёл глаза, чтобы было проще выговориться, — ты не даёшь мне и шагу ступить, ты как будто фильтруешь всё, что я говорю, мне очень трудно получать удовольствие от разговоров под цензурой…

Все смотрели то на логика, то на нарцисса. Разговор начал становиться интереснее. План, судя по всему, начал работать.

Раньше ↓